Александр Архангельский. «МЫ ОТВЕЛИ ГЛАЗА И ВМЕСТО ХРИСТА ГЛЯДИМ ДРУГ НА ДРУГА…»

Думаю, тем, кто хоть немного знаком с творчеством Архангельского, не надо рассказывать о его религиозных убеждениях. Этот человек не относится к числу тех, кто за формулировкой «вера — дело интимное» скрывает свою неустойчивость и неопределённость в вере, он свидетельствует о ней открыто. И делает это ярко, мудро, никому ничего не навязывая, просто делится тем сокровищем, которое обрёл сам. С Александром Архангельским мы поговорим на животрепещущие темы, волнующие всех россиян вне зависимости от их религиозных или атеистических убеждений.
Единственная задача

— Православная Церковь сегодня попала под прицел не только критики, в неё целятся, в буквальном смысле, кто топором, кто пилой… Акты вандализма захлестнули Россию. Я не буду задавать Вам первый из двух сакраментальных вопросов «кто виноват?» Спрошу: что делать-то?
— Конечно, нужно защищать Церковь, но в разные эпохи защита должна быть различной. Бывают моменты, когда надо вставать грудью. В революционные и послереволюционные годы люди собой жертвовали, чтобы не только Церковь в целом, но и каждый отдельный храм спасти. Пытались не дать сбросить колокол, разрушить иконостас — и платили за это собственной жизнью. В одну секунду они становились мучениками, сгорало их прошлое, их грехи, и они превращались из обычных людей в святых.

В другую эпоху защищать Церковь значило жертвовать своей репутацией, а порой даже человеческой совестью. У митрополита Антония Сурожского есть рассказ о его встрече с митрополитом Николаем Крутицким, одним из основных проводников советского в церковном мире. Отец Антоний (тогда ещё простой священник в Лондоне) послал Владыке Николаю, приехавшему в столицу Великобритании на съезд профсоюзов по поручению Комитета защиты мира, телеграмму: «Прошу Вас не переступать порог моего храма, поскольку Вы прибыли по политическим причинам».

Неожиданно митрополит Николай ответил: «Батюшка, Вы правы, благословляю Вам всегда говорить правду». После чего они всё-таки встретились и долго беседовали с этим вроде бы глубоко советским, соглашавшимся лгать, иерархом. И отец Антоний понял, что вся жизнь Владыки Николая была положена на то, чтобы Церковь осталась в живых, просто физически выжила в этом чудовищном мире. Он всё понимал, остался в полном одиночестве, без малейшей поддержки людей, которым он лично симпатизировал, обречённо общаясь с теми, кто был ему чужд. И это тоже, между прочим, защита. В то время по-другому было нельзя.

Если мы посмотрим, что происходит здесь и сейчас, то придётся признать: да, часть общества, прежде всего образованная, живущая в крупных городах, стала относиться к Церкви уже не насторожённо, а почти враждебно. Развелось много полусумасшедших, которые готовы — кто оскорблять словесно, кто даже и действиями.

Что должна делать в этих обстоятельствах православная общественность? Требовать немедленного введения закона о защите чувств верующих? От кого? От полиции, от армии, от ФСБ? От атеистов, от мусульман? Мне кажется, мы пошли по пути неприемлемому — не вообще, а именно сегодня. Мы пошли на поклон государству, чтобы оно своим кнутом стало защищать нас от тех, кто нас не любит, говорит про нас гадости, иногда их делает, но не угрожает нашей жизни, служению, вере…

Когда мы обращаемся к власти с требованием покарать тех, кто нас не любит, мы,во-первых, только увеличиваем их число, а во-вторых, даём государству возможность и нас потом по этим же самым основаниям начать преследовать. Любой священник, говорящий о сектантах или исламистах то, что думает, попадёт под действие закона, который мы же с помощью политиков и продавливаем. Если к власти придут не такие христианизованные (по крайней мере, не враждебно относящиеся к Церкви) политики, как сегодня, а деятели левого толка (не «зюгановского обезжиренного», а «натурального»), они этими же самыми законами воспользуются для того, чтобы нас загнать.

Сегодня защищать Церковь значит не приглашать ряженных-казаков, обвешанных самодельными медальками, а спокойно свидетельствовать о том, как прекрасна вера в Христа, как жизнелюбива, как человеко и Боголюбива православная традиция. И о том, что образованный человек точно такой же для Церкви, как и необразованный; что она вообще не делит людей по классам и сословиям, поскольку обращается к душе; что драгоценное для неё зерно есть в каждом человеке; что она любит даже врагов своих и благословляет — не на грех, конечно, — а на то, чтобы в их душе произошло преодоление зла.

У нас один путь — стать немножко другими, чтобы, глядя на нас, люди не думали: «Ну-у, православные…» Это сегодня главная и, может быть, единственная защита. Да, мы обязаны твёрдо отстаивать свои взгляды, не должны смущаться, когда над нами смеются, обижаться, когда ругают. Наоборот, это полезно — и пусть ругают, даже несправедливо! Можно обдумать: а может быть, доля правды в об винениях есть, может быть, надо воспользоваться этим как шансом и стать лучше.

— Но что делать с теми, кто спиливает кресты или рубит иконы в храме, как в Великом Устюге?
— Для этого есть обычное уголовное законодательство. Никаких отдельных законов для защиты людей церковных, мне кажется, принимать не следует. Ну, как максимум, можно ввести «добавочный коэффициент» для преступлений, если они направлены на сакральные объекты. Но только не надо вести речь об оскорблённых «чувствах». Нужно просто свидетельствовать о Христе, тогда и будут у нас хорошие чувства.

Раскол по пустякам

— Вы написали в ЖЖ, что «на пусях нас раскололи — на большинство, которое за суд, и меньшинство, которое против». Вот это гораздо больнее для меня — внутренняя трещина. Почему у нас, православных, столько агрессии по отношению к тем, кто думает иначе? Насколько глубоки противоречия внутри Церкви, на Ваш взгляд?
— Это гораздо более важная для нас, церковных людей, проблема, чем то, как к нам относятся внешние. И тут я полностью разделяю Ваше огорчение, сам всякий раз, как почитаю православный интернет, прихожу в расстройство. Такое ощущение, что нет большего врага для православного, чем православный, думающий немножко иначе. Я сейчас говорю не о догматических расхождениях. Там, может быть, и полезна некоторая суровость, и то с лёгкой долей снисходительности. А уж когда речь идёт о политических позициях или взглядах на жизнь, либо о понимании того или иного события, тут-то из-за чего мы начинаем друг друга ненавидеть?

Неужели кто-то всерьёз думает, что Христос благословит нас на эту внутреннюю ненависть из-за таких пустяков, как политика, экономика и социальные вопросы? Мы разные. И в своём общественном проявлении всегда частичны. Ну давайте скажем, положа руку на сердце: можно ли быть, предположим, либералом, оставаясь при этом человеком гуманным, и не требовать некоторых социальных программ для поддержки инвалидов, детей, стариков? Конечно, нет! А, будучи человеком левых взглядов, требующим справедливости в распределении, можно ли не понимать, что саморазвитие личности возможно только в условиях свободы и готовности отвечать за собственную судьбу, если есть для этого здоровье, силы, образование и прочее? Нет, конечно!

Мы же из-за третьестепенных вопросов начинаем схлёстываться, причём с такой страстью, как будто речь идёт уже о Страшном Суде. И тем самым демонстрируем внешним, что нас любить не за что, что мы не только такие же, как они, а иногда и хуже, злее. Мы говорим, что враг рода человеческого не дремлет, а сами охотно служим ему своей злобой, ненавистью и взаимными обвинениями, причём повторю: из-за вопросов третьестепенных. То, что в этом нет никакой логики, ясно совершенно, стоит почитать бесконечные обвинения в адрес православных либералов!

Ну, друзья мои, нас меньшинство от меньшинства, доли процентов внутри церковной среды. Если от нас такие страшные беды (хотя я в это не верю), может тогда организм больной, раз столь маленькая группка людей может нанести такой колоссальный урон? Или Вы ослепли! А нам, в свою очередь, сколько можно воевать с православными консерваторами? Да, есть вещи принципиальные: например, вопрос об оправдании человеческих жертв, принесённых при сталинском режиме, что допускает, например, отец Александр Шумский; тут брататься невозможно. Но это же не значит, что с другими консерваторами нас ничто не связывает?

Люди разные. Нас объединяет главное — Христос, Крест, который пылает в центре человеческой истории. До тех пор, пока мы смотрим на него, с нами ничего страшного в духовном смысле слова не приключится. Но у меня ощущение, что мы все отвели глаза и глядим вместо Христа друг на друга.

— Отец Александр Волков, глава пресс-службы Патриарха, призывает не выносить сор из избы. Другие считают: если мы сами не будем критиковать себя и священноначалие, то именно это погубит Церковь. Но я вижу правду и тех и других. Мы имели возможность на собственной шкуре пережить ситуацию, когда компромат на архиерея (неважно — подлинный или фальшивый) был слит в СМИ. Он оброс таким количеством грязи, мерзости, лжи, ненависти, что «победа» оказалась очень горькой. Епископа нам сменили, но как же новому Владыке трудно созидать в атмосфере недоверия! Обличая себя, мы соблазняем других. Разве нет? И как же тогда бороться со злом внутри Церкви?
— Мне кажется, что если мы будем специально подметать, упаковывать сор в прозрачные пакеты и выносить на всеобщее обозрение, то это ничего хорошего не даст. Но если вообще не будем убираться и выносить мусор