Главная » Философский пароход » Николай Бердяев. Судьба России

 

Николай Бердяев. Судьба России

 

131235__sun-sky-landscape-road-grass-herbs_p264888__sunset-field_p

I.

Мировая война остро ставит вопрос о русском национальном самосознании. Русская национальная мысль чувствует потребность и долг разгадать загадку России, понять идею России, определить ее задачу и место в мире. Все чувствуют в нынешний мировой день, что Россия стоит перед великими мировыми задачами. Но это глубокое чувство сопровождается сознанием неопределенности, почти неопределимости этих задач. С давних времен было предчувствие, что Россия предназначена к чему-то великому, что Россия — особенная страна, не похожая ни на какую страну мира. Русская национальная мысль питалась чувством богоизбранности и богоносности России. Идет это от старой идеи Москвы, как Третьего Рима, через славянофильство — к Достоевскому, Владимиру Соловьеву и к современным неославянофилам. К идеям этого порядка прилипло много фальши и лжи, но отразилось в них и что-то подлинно народное, подлинно русское, Не может человек всю жизнь чувствовать какое-то особенное и великое призвание и остро сознавать его в периоды наибольшего духовного подъема, если человек этот ни к чему значительному не призван и не предназначен. Это биологически невозможно. Невозможно это и в жизни целого народа.

Россия не играла еще определяющей роли в мировой жизни, она не вошла еще по настоящему в жизнь европейского человечества. Великая Россия все еще оставалась уединенной провинцией в жизни мировой и европейской, ее духовная жизнь была обособлена и замкнута. России все еще не знает мир, искаженно воспринимает ее образ и ложно и поверхностно о нем судить.

Духовные силы России не стали еще имманентны культурной жизни европейского человечества. Для западного культурного человечества Россия все еще остается совершенно трансцендентной, каким-то чуждым Востоком, то притягивающим своей тайной, то отталкивающим своим варварством. Даже Толстой и Достоевский привлекают западного культурного человека, как экзотическая пища, непривычно для него острая. Многих на Западе влечет к себе таинственная глубина русского Востока. Но все еще не на ступало время признания за духовной жизнью христианского Востока равноправия с духовной жизнью Запада. На Западе еще не почувствовали, что духовные силы России могут определять и преображать духовную жизнь Запада, что Толстой и Достоевский идут на смену властителям дум Запада для самого Запада и внутри его. Свет с Востока видели лишь немногие избранные индивидуальности. Русское государство давно уже признано великой державой, с которой должны считаться все государства мира, и которая играет видную роль в международной политике.

Но духовная культура России, — то ядро жизни, по отношению к которому сама государственность есть лишь поверхностная оболочка и орудие, не занимает еще великодержавного положения в мире. Дух России не может еще диктовать народам тех условий, которые может диктовать русская дипломатия. Славянская раса не заняла еще в мире того положения, которое заняла раса латинская или германская. Вот, что должно в корне измениться после нынешней великой войны, которая являет собой совершенно небывалое историческое соприкосновение и сплетение восточного и западного человечества. Великий раздор войны должен привести к великому соединению Востока и Запада. Творческий дух России займет, наконец, великодержавное положение в духовном мировом концерте. То, что совершалось в недрах русского духа, перестанет уже быть провинциальным, отдельным и замкнутым, станет мировым и общечеловеческим, не восточным только, но и западным. Дли этого давно уже созрели потенциальные духовные силы России.

Война 1914 года глубже и сильнее вводит Россию в водоворот мировой жизни и спаивает европейский Восток с европейским Западом, чем война 1812 года. Уже можно предвидеть, что в результате этой войны Россия в такой же мере станет окончательно Европой, в какой Европа признает духовное влияние России на свою внутреннюю Жизнь. Бьет тот час мировой истории, когда славянская раса во главе с Россией призывается к определяющей роли в жизни человечества. Передовая германская раса истощит себя в милитаристическом империализме. Призванность славянства предчувствовали многие чуткие люди на Западе. Но осуществление мировых задач России не может быть предоставлено произволу стихийных сил истории. Необходимы творческие усилия национального разума и национальной воли. И если народы Запада принуждены будут, наконец, увидеть единственный лик России и признать ее призвание, то остается все еще неясным, сознаем ли мы сами, что есть Россия и к чему она призвана? Для нас самих Россия остается неразгаданной тайной. Россия — противоречива, антиномична. Душа России не покрывается никакими доктринами. Тютчев сказал про свою Россию:

«Умом России не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить».

И по истине можно сказать, что Россия непостижима для ума и не измерима никакими аршинами доктрин и учений. А верит в Россию каждый по-своему и каждый находит в полном противоречий бытии России факты для подтверждения своей веры. Подойти к разгадке тайны, сокрытой в душе России, можно, сразу же признав антиномичность России, жуткую ее противоречивость. Тогда русское самосознание освобождается от лживых и фальшивых идеализаций, от отталкивающего бахвальства, равно как и от бесхарактерного космополитического отрицания и иноземного рабства.

Противоречия русского бытия всегда находили себе отражение в русской литературе и русской философской мысли. Творчество русского духа так же двоится, как и русское историческое бытие. Это яснее всего видно на самой характерной нашей национальной идеологии — славянофильстве и на величайшем нашем национальном гении — Достоевском, — русском из русских. Вся парадоксальность и антиномичность русской истории отпечатлелась на славянофилах и Достоевском. Лик Достоевского так же двоится, как и лик самой России, и вызывает чувства противоположные. Бездонная глубь и необъятная высь сочетаются с какой-то низостью, неблагородством, отсутствием достоинства, рабством. Бесконечная любовь к людям, по истине Христова любовь, сочетается с человеконенавистничеством и жестокостью. Жажда абсолютной свободы во Христе (Великий Инквизитор) мирится с рабьей покорностью. Не такова ли и сама Россия?

Россия — самая без государственная, самая анархическая страна в мире. И русский народ — самый аполитический народ, никогда не умевший устраивать свою землю. Все подлинно русские, национальные наши писатели, мыслители, публицисты» — все были без государственниками, своеобразными анархистами. Анархизм — явление русского духа, он по разному был присущ и нашим крайним левым и нашим крайним правым. Славянофилы и Достоевский — такие же в сущности анархисты, как и Михаил Бакунин или Кропоткин. Эта анархическая русская природа нашла себе типическое выражение в религиозном анархизме Льва Толстого. Русская интеллигенция, хотя и зараженная поверхностными позитивистическими идеями, была чисто русской в своей без государственности. В лучшей, героической своей части она стремилась к абсолютной свободе и правде, невместимой ни в какую государственность.

Наше народничество, — явление характерно-русское, незнакомое западной Европе, есть явление без государственного духа. И русские либералы всегда были скорее гуманистами, чем государственниками. Никто не хотел власти, все боялись власти, как нечистоты. Наша православная идеология самодержавия — такое же явление без государственного духа, отказ народа и общества создавать государственную жизнь. Славянофилы сознавали, что их учение о самодержавии было своеобразной формой отрицания государства. Всякая государственность представлялась позитивистической и рационалистической. Русская душа хочет священной общественности, богоизбранной власти. Природа русского народа сознается, как аскетическая, отрекающаяся от земных дел и земных благ. Наши левые и революционные направления не так уже глубоко отличаются в своем отношении к государству от направлений правых и славянофильских, — в них есть значительная доза славянофильского и аскетического духа.

Такие идеологи государственности, как Катков или Чичерин, всегда казались не русскими, какими-то иностранцами на русской почве, как иностранной, не русской всегда казалась бюрократия, занимавшаяся государственными делами, — не русским занятием. В основе русской истории лежит знаменательная легенда о призвании варяг-иностранцев для управления русской землей, так как «земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет». Как характерно это для роковой неспособности и нежелания русского народа самому устраивать порядок в своей земле! Русский народ как будто бы хочет не столько свободного государства, свободы в государстве, сколько свободы от государства, свободы от забот о земном устройстве. Русский народ не хочет быть мужественным строителем, его природа определяется как женственная, пассивная и покорная в делах государственных, он всегда ждет жениха, мужа, властелина.

Россия — земля покорная, женственная. Пассивная, рецептивная женственность в отношении к государственной власти — так характерна для русского народа и для русской истории *). Нет пределов смиренному терпению многострадального русского народа. Государственная власть всегда была внешним, а не внутренним принципом для без государственного русского народа; она не из него созидалась, а приходила как бы извне, как жених приходит к невесте. И потому так часто власть производила впечатление иноземной, какого-то немецкого владычества. Русские радикалы и русские консерваторы одинаково думали, что государство — это «они», а не «мы». Очень характерно, что в русской истории не было рыцарства» этого мужественного начала. С этим связано недостаточное развитие личного начала в русской жизни.

Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери. Рыцарство кует чувство личного достоинства и чести, создает закал личности. Этого личного закала не создавала русская история, в русском человеке есть мягкотелость, в русском лице нет вырезанного и выточенного профиля. Платон Каратаев у Толстого — круглый. Русский анархизм — женственный, а не мужественный, пассивный, а не активный. И бунт Бакунина есть погружение в хаотическую русскую стихию. Русская без государственность — не завоевание себе свободы, а отдание себя, свобода от активности. Русский народ хочет быть землей, которая невестится, ждет мужа. Все эти свойства России были положены в основу славянофильской философии истории и славянофильских общественных идеалов. Но славянофильская философия истории не хочет знать антиномичности России, она считается только с одним тезисом русской жизни. В ней есть антитезис. И Россия не была бы так таинственна, если бы в ней было только то, о чем мы сейчас говорили. Славянофильская философия русской истории не объясняет загадки превращения России в величайшую империю в мире или объясняет слишком упрощенно. И самым коренным грехом славянофильства было то, что природно исторические черты русской стихии они приняли за христианские добродетели.

Россия — самая государственная и самая бюрократическая страна в мире: все в России превращается в орудие политики. Русский народ создал могущественнейшее в мире государство, величайшую империю. С Ивана Калиты последовательно и упорно собиралась Россия и достигла размеров потрясающих воображение всех народов мира. Силы народа, о котором не без основания думают, что он устремлен к внутренней духовной жизни, отдаются колоссу государственности, превращающему все в свое орудие. Интересы созидания, поддержания и охранения огромного государства занимают совершенно исключительное и подавляющее место в русской истории. Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни, вся кровь шла на укрепление и защиту государства. Классы и сословия слабо были развиты и не играли той роли, какую играли в истории западных стран. Личность была придавлена огромными размерами государства, предъявлявшего непосильные требования. Бюрократия развилась до размеров чудовищных. Русская государственность занимала положение сторожевое и оборонительное. Она выковывалась в борьбе с татарщиной, в смутную эпоху, в иноземные нашествия. И она превратилась в самодовлеющее отвлеченное начало; она живет своей собственной жизнью, по своему закону, не хочет быть подчиненной функцией народной жизни.

Эта особенность русской истории наложила на русскую жизнь печать безрадостности и придавленности. Невозможна была свободная игра творческих сил человека. Власть бюрократии в русской жизни была внутренним нашествием неметчины. Неметчина как-то органически вошла в русскую государственность и владела женственной й пассивной русской стихией. Земля русская не того приняла за своего суженого, ошиблась в женихе. Великие жертвы понес русский народ для создания русского государства, много крови пролил, но сам остался безвластным в своем необъятном государстве. Чужд русскому народу империализм в западном и буржуазном смысле слова, но он покорно отдавал свои силы на создание империализма, в котором сердце его не было заинтересовано. Здесь скрыта тайна русской истории и русской души. Никакая философия истории, славянофильская или западническая, не разгадала еще, почему самый без государственный народ создал такую огромную и могущественную государственность, почему самый анархический народ так покорен бюрократии, почему свободный духом народ как будто бы не хочет свободной жизни? Эта тайна связана с особенным соотношением женственного и мужественного начала в русском народном характере. Та же антиномичность проходит через все русское бытие.

Таинственное противоречие есть в отношении России и русского сознания к национальности. Это — вторая антиномия, не меньшая по значению, чем отношение к государству. Россия — самая не шовинистическая страна в мире. Национализм у нас всегда производит впечатление чего — то нерусского, наносного, какой-то неметчины. Немцы, англичане, французы — шовинисты и националисты в массе, они полны национальной самоуверенности и самодовольства. Русские почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость н часто – даже — увы!  — чуждо национальное достоинство. Русскому народу совсем не свойственен агрессивный национализм, наклонности насильственной русификации. Русский не выдвигается, не выставляется, не презирает других. В русской стихии поистине есть какое-то национальное бескорыстие, жертвенность, неведомая западным народам.

Русская интеллигенция всегда с отвращением относилась к национализму и гнушалась им, как нечистью. Она исповедовала исключительно сверхнациональные идеалы. И как ни поверхностны, как ни банальны были космополитическия доктрины интеллигенции, в них все-таки хоть искаженно, но отражался сверхнациональный, всечеловеческий дух русского народа. Интеллигенты-отщепенцы в известном смысле были более национальны, чем наши буржуазные националисты, по выражению лица своего похожие на буржуазных националистов всех стран. Человек иного, не интеллигентского духа — национальный гений Лев Толстой — был поистине русским в своей религиозной жажде преодолеть всякую национальную ограниченность, всякую тяжесть национальной плоти. И славянофилы не были националистами в обычном смысле этого слова. Они хотели верить, что в русском народе живет всечеловеческий христианский дух, и они возносили русский народ за его смирение.

Достоевский прямо провозгласил, что русский человек — всечеловек, что дух России — вселенский дух, и миссию России он понимал не так, как ее понимают националисты. Национализм новейшей формации есть несомненная европеизация России, консервативное западничество на русской почве. И Катков, идеолог национализма, был западником, никогда не был выразителем русского народного духа. Катков был апологетом и рабом какой-то чуждой государственности, какого-то «отвлеченного начала». Сверхнационализм, универсализм — такое же существенное свойство русского национального духа, как и без государственность, анархизм. Национален в России именно ее сверхнационализм, ее свобода от национализма; в этом самобытна Россия и непохожа ни на одну страну мира. Россия призвана быть освободительницей народов. Эта миссия заложена в ее особенном духе. И справедливость мировых задач России предопределена уже духовными силами истории. Эта миссия России выявляется в нынешнюю войну. Россия не имеет корыстных стремлений.

Таков один тезис о России, который с правом можно было высказать. Но есть и антитезис, который не менее обоснован. Россия — самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу, как гниль и исчадие диавола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение. Самый смиренный и есть самый великий, самый могущественный, единственный призванный. «Русское» и есть праведное, доброе, истинное, божественное. Россия — «святая Русь». Россия грешна, но и в грехе своем она остается святой страной, — страной святых, живущей идеалами святости. Вл. Соловьев смеялся над уверенностью русского национального самомнения в том, что все святые говорили по-русски. Тот же Достоевский, который проповедовал всечеловека и призывал к вселенскому духу, проповедовал и самый изуверский национализм, травил поляков и евреев, отрицал за Западом всякие права быть христианским миром. Русское национальное самомнение всегда выражается в том, что Россия почитает себя не только самой христианской, но и единственной христианской страной в мире.

Католичество совсем не признается христианством. И в этом всегда был один из духовных источников ложного отношения к польскому вопросу. Россия, по духу своему призванная быть освободительницей народов, слитком часто бывала угнетательницей, и потому она вызывает к себе вражду и подозрительность, которые мы теперь должны еще победить.

Русская история явила совершенно исключительное зрелище — полнейшую национализацию церкви Христовой, которая определяет себя, как вселенскую. Церковный национализм — характерное русское явление. Им насквозь пропитано наше старообрядчество. Но тот же национализм царит и в господствующей церкви. Тот же национализм проникает и в славянофильскую идеологию, которая всегда подменяла вселенское русским. Вселенский дух Христов, мужественный вселенский логос пленен женственной национальной стихией, русской землей в ее языческой первородности. Так образовалась религия растворения в матери-земле, в коллективной национальной стихии, в животной теплоте. Русская религиозность — женственная религиозность, — религиозность коллективной биологической теплоты, переживаемой, как теплота мистическая.

В ней слабо развито личное религиозное начало; она боится выхода из коллективного тепла в холод и огонь личной религиозности. Такая религиозность отказывается от мужественного, активного духовного пути. Это не столько религия Христа, сколько религия Богородицы, религия матери-земли, женского божества, освещающего плотский быт. В. В. Розанов в своем роде гениальный выразитель этой русской религии родовой плоти, религии размножения и уюта. Мать-земля для русского народа есть Россия. Россия превращается в Богородицу. Россия страна богоносная. Такая женственная, национально-стихийная религиозность должна возлагаться на мужей, которые берут на себя бремя духовной активности, несут крест, духовно водительствуют. И русский народ в своей религиозной жизни возлагается на святых, на старцев, на мужей, в отношении к которым подобает лишь преклонение, как перед иконой. Русский народ не дерзает даже думать, что святым можно подражать, что святость есть внутренний путь духа, — это было бы слишком мужественно-дерзновенно.

Русский народ хочет не столько святости, сколько преклонения и благоговения перед святостью, подобно тому как он хочет не власти, а отдания себя власти, перенесения на власть всего бремени. Русский народ в массе своей ленив в религиозном восхождении, его религиозность равнинная, а не горная; коллективное смирение дается ему легче, чем религиозный закал личности, чем жертва теплом и уютом национальной стихийной жизни. За смирение свое получает русский народ в награду этот уют и тепло коллективной жизни. Такова народная почва национализации церкви в России. В этом есть огромная примесь религиозного натурализма, предшествующего христианской религии духа, религии личности и свободы. Сама христианская любовь, которая существенно духовна и противоположна связям по плоти и крови, натурализовалась в этой религиозности, обратилась в любовь к «своему» человеку. Так крепнет религия плоти, а не духа, так охраняется твердыня религиозного материализма. На необъятной русской равнине возвышаются церкви, подымаются святые и старцы, но почва равнины еще натуралистическая, быт еще языческий.

Большое дело, совершенное Владимиром Соловьевым для русского сознания, нужно видеть прежде всего в его беспощадной критике церковного национализма, в его вечном призыве к вселенскому духу Христову, к освобождению Христова духа из плена у национальной стихии, стихии натуралистической. В реакции против церковного национализма Вл. Соловьев слишком склонялся к католичеству, но великая правда его основных стремлений и мотивов несомненна и будет еще признана Россией. Вл. Соловьев есть истинное противоядие против националистического антитезиса русского бытия. Его христианская правда в решении вопроса польского и еврейского всегда должна быть противопоставляема неправде Достоевского. Церковный национализм приводил к государственному порабощению церкви. Церковь, которая есть духовный, мистический организм, пассивно отдавалась синодальной власти немецкого образца.

Загадочная антиномичность России в отношении к национальности связана все с тем же неверным соотношением мужественного и женственного начала, с неразвитостью и нераскрытостью личности, во Христе рожденной и призванной быть женихом своей земли, светоносным мужем женственной национальной стихии, а не рабом ея. Ту же загадочную антиномичность можно проследить в России во всем. Можно установить неисчислимое количество тезисов и антитезисов о русском национальном характере, вскрыть много противоречии в русской душе. Россия — страна безграничной свободы духа, страна странничества и искания Божьей правды. Россия — самая не буржуазная страна в мире; в ней нет того крепкого мещанства, которое так отталкивает и отвращает русских на Западе. Достоевский, по которому можно изучать душу России, в своей потрясающей легенде о Великом Инквизиторе был провозвестником такой дерзновенной и бесконечной свободы во Христе, какой никто еще в мире не решался утверждать. Утверждение свободы духа, как чего-то характерно-русского, всегда было существенной особенностью славянофильства.

Славянофилы и Достоевский всегда противополагали внутреннюю свободу русского народа, его органическую, религиозную свободу, которую он не уступит ни за какие блага мира, внутренней несвободе западных народов, их порабощенности внешним. В русском народе поистине есть свобода духа, которая дается лишь тому, кто не слишком поглощен жаждой земной прибыли и земного благоустройства. Россия — страна бытовой свободы, неведомой передовым народам Запада, закрепощенным мещанскими нормами. Только в России нет давящей власти буржуазных условностей, нет деспотизма мещанской семьи. Русский человек с большой легкостью духа преодолевает всякую буржуазность, уходит от всякого быта, от всякой нормированной жизни. Тип странника так характерен для России и так прекрасен. Странник — самый свободный человек на земле. Он ходит по земле, но стихия его воздушная, он не врос в землю, в нем нет приземистости. Странник — свободен от «мира» и вся тяжесть земли и земной жизни свелась для него к небольшой котомке на плечах. Величие русского народа и призванность его к высшей жизни сосредоточены в типе странника. Русский тип странника нашел себе выражение не только в народной жизни, но и в жизни культурной, в жизни лучшей части интеллигенции.

И здесь мы знаем странников, свободных духом, ни к чему не прикрепленных, вечных путников, ищущих невидимого града. Повесть о них можно прочесть в великой русской литературе. Странников в культурной, интеллигентной жизни называют то скитальцами русской земли, то отщепенцами. Есть они уже у Пушкина и Лермонтова, потом у Толстого и Достоевского. Духовные странники все эти Раскольниковы, Мышкины, Ставрогины, Версиловы и князь Андрей и Пьер Безухий. Странники града своего не имеют, они града грядущего ищут. Вл. Соловьев всегда чувствовал себя не обывателем и мещанином этой земли, а лишь пришельцем и странником, не имеющим своего дома. Таков был Сковорода-странник-мудрец из народа в ХѴIII веке. Духовное странствование есть в Лермонтове, в Гоголе, есть в Л. Толстом и Достоевском, а на другом конце — у русских анархистов и революционеров, стремящихся по своему к абсолютному, выходящему за грани всякой позитивной изримой жизни. Тоже есть и в русском сектантстве, в мистической народной жажде, в этом исступлённом желании, чтобы «накатил Дух». Россия — фантастическая страна духовного опьянения, страна хлыстов, самосожигателей, духоборов, страна Кондратия Селиванова и Григория Распутина, страна самозванцев и пугачевщины. Русской душе не сидится на месте, это не мещанская душа, не местная душа.

В России, в душе народной есть какое-то бесконечное искание, искание невидимого града-Китижа, незримого дома. Перед русской душой открываются дали и нет очерченного горизонта перед духовными ее очами. Русская душа сгорает в пламенном искании правды, абсолютной, божественной правды и спасения для всего мира и всеобщего воскресения к новой жизни. Она вечно печалуется о горе и страдании народа и всего мира, и мука ее не знает утоления. Душа эта поглощена решением конечных, проклятых вопросов о смысле жизни. Есть мятежность, непокорность в русской душе, неутолимость и неудовлетворимость ничем временным, относительным и условным. Все дальше и дальше должно идти, к концу, к пределу, к выходу из этого «мира», из этой земли, из всего местного, мещанского, прикрепленного. Не раз уже указывали на то, что сам русский атеизм религиозен.

Героически настроенная интеллигенция шла на смерть во имя материалистических идей. Это странное противоречие будет понятно, если увидеть, что под материалистическим обличием она стремилась к абсолютному. Славянский бунт — пламенная, огненная стихия, неведомая другим расам. И Бакунин в своей пламенной жажде мирового пожара, в котором все старое должно сгореть, был русским, славянином, был мессианистом. Таков один из тезисов о душе России. Русская народная жизнь с ее мистическими сектами, и русская литература и русская мысль, и жуткая судьба русских писателей и судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы и в то же время столь характерно национальной, все, все дает нам право утверждать тот тезис, что Россия — страна бесконечной свободы и духовных далей, страна странников, скитальцев и искателей, страна мятежная и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать формы.

А вот и антитезис. Россия — страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности, страна инертного консерватизма, порабощения религиозной жизни государством, страна крепкого быта и тяжелой плоти. Россия — страна купцов, погруженных в тяжелую плоть, стяжателей, консервативных до неподвижности, страна чиновников, никогда не переступающих пределов замкнутого и мертвого бюрократического царства, страна крестьян, ничего не желающих кроме земли и принимающих христианство совершенно внешне и корыстно, страна духовенства, погруженного в материальный быт, страна обрядоверия, страна интеллигенщины, инертной и консервативной в своей мысли, зараженной самыми поверхностными материалистическими идеями. Россия не любит красоты, боится красоты, как роскоши, не хочет никакой избыточности. Россию почти невозможно сдвинуть с места, так она отяжелела, так инертна, так ленива, так погружена в материю, так покорно мирится с своей жизнью.

Все наши сословия, наши почвенные слои, дворянство, купечество, крестьянство, духовенство, чиновничество, все не хотят и не любят восхождения; все предпочитают оставаться в низинах, на раввине, быть «как псе». Везде личность подавлена в органическом коллективе. Почвенные слои наши лишены правосознания и  даже достоинства, не хотят самодеятельности и активности, всегда полагаются на то, что другие все за них сделают. И наш политический революционизм как-то несвободен, бесплоден и инертен мыслью. Русская радикально  демократическая интеллигенция, как слой кристаллизованный духовно-консервативна и чужда истинной свободе; она захвачена скорее идеей механического равенства, чем свободы. Иным кажется, что Россия обречена на рабство и что нет выхода для неё к свободной жизни. Можно подумать, что личность не проснулась еще не только в России консервативной, но и в России революционной, что Россия все еще остается странной безличного коллектива. Но необходимо понять, что исконный русский коллективизм есть лишь преходящее явление первоначальной стадии натуральной эволюции, а не вечное явление духа.

Как понять эту загадочную противоречивость России, эту одинаковую верность взаимоисключающих о ней тезисов? И здесь, как и везде, в вопросе о свободе и рабстве души России, о ее странничестве и ее неподвижности, мы сталкиваемся с тайной соотношения мужественного и женственного. Корень этих глубоких противоречий — в несоединенности мужественного и женственного в русском духе и русском характере. Безграничная свобода оборачивается безграничным рабством, вечное странничество-вечным застоем, потому что мужественная свобода не овладевает женственной национальной стихией в России изнутри, из глубины. Мужественное начало всегда ожидается извне, личное начало не раскрывается в самом русском народе. Отсюда вечная зависимость от инородного.

В терминах философских это значит, что Россия всегда чувствует мужественное начало себе трансцендентным, а не имманентным, привходящим извне. С этим связано то, что все мужественное, освобождающее и оформляющее было в России как бы не русским, заграничным, западно-европейским, французским или немецким или греческим в старину. Россия как бы бессильна сама себя оформить в бытие свободное, бессильна образовать из себя личность. Возвращение к собственной почве, к своей национальной стихии так легко принимает в России характер порабощенности, приводит к бездвижности, обращается в реакцию. Россия невестится, ждет жениха, который должен прийти из какой-то выси, но приходит не суженый, а немец-чиновник и владеет ею. В жизни духа владеют ею: то Маркс, то Кант, то Штейнер, то иной какой-нибудь иностранный муж.

Россия, столь своеобразная, столь необычайного духа страна, постоянно находилась в сервилистическом отношении к западной Европе. Она не училась у Европы, что нужно и хорошо, не приобщалась к европейской культуре, что для неё спасительно, а рабски подчинялась Западу или в дикой националистической реакции громила Запад, отрицала культуру. Бог Аполлон, бог мужественной формы, все не сходил в дионисическую Россию. Русский дионисизм — варварский, а не эллинский. И в других странах можно найти все противоположности, но только в России тезис оборачивается антитезисом, бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма. Из этого безвыходного круга есть только один выход: раскрытие внутри самой России, в ее духовной глубине мужественного, личного, оформляющего начала» овладение собственной национальной стихией, имманентное пробуждение мужественного, светоносного сознания. И я хочу верить, что нынешняя мировая война выведет Россию из этого безвыходного круга, пробудит в ней мужественный дух, покажет миру мужественный лик России, установить внутренне должное отношение европейского востока и европейского запада.

II.

Ныне разразилась, наконец, давно жданная мировая борьба славянской и германской расы. Давно уже германизм проникал в недра России, незаметно германизировал русскую государственность и русскую культуру, управлял телом и душой России. Ныне германизм открыто идет войной на славянский мир. Германская раса — мужественная, самоуверенно и ограниченно мужественная. Германский мир чувствует женственность славянской расы н думает, что он должен владеть этой расой и ее землей, что только он силен сделать эту землю культурной. Давно уже германизм подсылал своих свах, имел своих агентов и чувствовал Россию предназначенной себе. Весь петербургский период русской истории стоял под знаком внутреннего и внешнего влияния немцев. Русский народ почти уже готов был примириться с тем, что управлять им и цивилизовать его могут только немцы.

И нужна была совершенно исключительная мировая катастрофа, нужно было сумасшествие германизма от гордости и самомнения, чтобы Россия осознала себя, стряхнула с себя пассивность, разбудила е себе мужественные силы и почувствовала себя призванной к великим делам в мире. В мировой борьбе с германской расой нельзя противопоставить ей одну женственность и покорность славян. Нужно раскрыть в себе мужественный лик под угрозой поглощения германизмом. Война мира славянского и мира германского не есть только столкновение вооруженных сил на полях битвы; она глубже, это — духовная война, борьба за господство разного духа в мире, столкновение и переплетение восточного и западного христианского мира. В этой великой, поистине мировой брани Россия не может не осознать себя.

Но самосознание ее должно быть и ее самоочищением. Самосознание предполагает самокритику и самообличение. Никогда бахвальство не было самосознанием, оно может быть лишь полным затмением. Блестящий пример полной утери истинного самосознания и полной тьмы от бахвальства и самомнения являет ныне Германия. Мужественное, светоносное сознание народа — всегда критическое, всегда освобождающее от собственной тьмы и порабощенности, всегда есть овладение хаотическими в себе стихиями. И самосознание России должно быть прежде всего освобожденным от подвластности и порабощенности у собственной национальной стихии. А это значит, что русский народ в отношении к своей русской земле, должен быть мужествен и светоносен, должен владеть землей и оформлять ее хаотическия стихии, а не растворяться в ней, не пассивно ей отдаваться.

Это значить также, что человеческое призвано господствовать над природным» а не природное над человеческим. Россия жила слишком природной, недостаточно человеческой жизнью, слишком родовой, недостаточно личной жизнью. Личное человеческое начало все еще не овладевало безличными природными стихиями земли. Эту свою исконную родовую биологию Россия переживала как исконную свою коллективную мистику и в лице иных своих идеологов видела в этом свое преимущество перед западной Европой. Россия в массе своей исповедовала религию родовой плоти, а не религию духа, смешивала родовой, природный коллективизм с коллективизмом духовным, сверхприродным. Но — таинственная страна противоречий, Россия таила в себе пророческий дух и предчувствие новой жизни и новых откровений.

В этот решительный для русского сознания час необходимо ясно и мужественно сознать подстерегающие нас опасности. Война может принести России великие блага, не материальные только, но и духовные блага. Она пробуждает глубокое чувство народного, национального единства, преодолевает внутренний раздор и вражду, мелкие счеты партий, выявляет лик России, кует мужественный дух. Война изобличает ложь жизни, сбрасывает покровы, свергает фальшивые святыни. Она — великая проявительница. Но она несет с собой и опасности. Россия может попасть в плен ложного национализма и истинно немецкого шовинизма. Она может плениться идеалами мирового господства не русского по духу, чуждого славянской расе. Война несет с собой опасность огрубения. И всего более должна быть Россия свободна от ненависти к Германии, от порабощающих чувств злобы и мести, от того отрицания ценного в духовной культуре врага, которое есть лишь другая форма рабства. Хочется верить, что всего этого не будет, но нехорошо закрывать себе глаза на эти возможности. В русской национальной стихии есть какая-то вечная опасность быть в плену, быть покорной тому, что вне ее.

И истинным возрождением России может быть лишь радикальное освобождение от всякого плена, от всякой подавленности и порабощенности внешнему, внеположному, инородному, т-е. раскрытие в себе внутренней мужественности, внутреннего света, духа царственного и творящего. Война должна освободить нас, русских, от рабского и подчиненного отношения к, Германии, от нездорового, надрывного отношения к Западной Европе, как к чему-то далекому и внешнему, предмету то страстной влюбленности и мечты, то погромной ненависти и страха. Западная Европа и западная культура станет для России имманентной; Россия станет окончательно Европой, и именно тогда она будет духовно самобытной н духовно независимой. Европа перестанет быть монополистом культуры. Мировая война, в кровавый круговорот которой вовлечены уже все части света и все расы, должна в кровавых муках родить твердое сознание всечеловеческого единства. Культура перестанет быть столь исключительно европейской и станет мировой, универсальной. И Россия, занимающая место посредника между Востоком и Западом, являющаяся Востоко-Западом, призвана сыграть великую роль в приведении человечества К единству. Мировая война жизненно подводит нас к проблеме русского мессианизма.

Мессианское сознание не есть националистическое сознание; оно глубоко противоположно национализму; это — универсальное сознание. Мессианское сознание имеет свои корни в религиозном сознании еврейского народа, в переживании Израилем своей богоизбранности и единственности. Мессианское сознание есть сознание избранного парода Божьего, народа, в котором должен явиться Мессия и через который должен быть мир спасен. Новоизбранный народ — мессия среди народов, единственный народ с мессианским призванием и, предназначением. Все другие народы — низшие народы, не избранные, пароды с обыкновенной, не мистической судьбой. Все пароды имеют свое призвание, свое назначение в мире, по только один народ может быть избран для мессианской цели. Народ мессианского сознания и назначения также один, как один Мессия. Мессианское сознание —  мировое и сверхнациональное. В этом есть аналогия с идеей римской империи, которая также универсальна и сверхнациональна, как и древне-еврейский мессианизм.

Это всемирное по своим притязаниям мессианское сознание евреев было оправдано тем, что Мессия явился в недрах этого народа, хотя и был отвергнут им. Но, после явления Христа, мессианизм в древне-еврейском смысле становится уже невозможным для христианского мира. Для христианина нет ни эллина, ни иудея. Одного избранного народа Божьего не может быть в христианском мире. Христос пришел для всех народов и все народы имеют перед судом христианского сознания свою судьбу и свой удел. Христианство не допускает народной исключительности и народной гордости, осуждает то сознание, по которому мой народ выше всех народов и единственный религиозный народ. Христианство есть окончательное утверждение единства человечества, духа всечеловечности и всемирности. И это было вполне осознано католичеством, хотя и скреплено с относительными телесно-историческими явлениями (папизм). Мессианское сознание есть сознание пророческое, мессианское самочувствие — пророческое самочувствие.

В нем — соль религиозной жизни, и соль эта получена от еврейского народа. Это пророческое мессианское сознание не исчезает в христианском мире, но претворяется и преображается. И в христианском мире возможен пророческий мессианизм сознание исключительного религиозного призвания какого-нибудь народа, возможна вера, что через этот народ будет сказано миру слово нового откровения. Но христианский мессианизм должен быть очищен от всего не христианского, от национальной гордости и самомнения, от сбивания на путь старого еврейского мессианизма с одной стороны и нового исключительного национализма с другой.

Христианское мессианское сознание не может быть утверждением того, что один лишь русский народ имеет великое религиозное призвание, что он один — христианский народ, что он один избран для христианской судьбы и христианского удела, а все остальные народы — низшие, не христианские и лишены религиозного призвания. В таком самомнении нет ничего христианского. Ничего христианского не было в вечном припеве славянофилов о гниении Запада и отсутствии у него христианской жизни. Такая юдаизация христианства возвращает нас от Нового Завета к Ветхому Завету. Юдаизм в христианстве есть подстерегающая опасность, от которой нужно очищаться. А всякий исключительный религиозный национализм, всякое религиозно-национальное самомнение есть юдаизм в христианстве. Крайняя национализация церкви и есть юдаизм внутри христианства. И в русском христианстве есть много юдаистических элементов, много ветхозаветного.

Христианское мессианское сознание может быть лишь сознанием того, что в наступающую мировую эпоху Россия призвана сказать свое новое слово миру, как сказал его уже мир латинский и мир германский. Славянская раса, во главе которой стоит Россия, должна раскрыть свои духовные потенции, выявить свой пророчественный дух. Славянская раса идет на смену другим расам, уже сыгравшим свою роль, уже склоняющимся к упадку; это — раса будущего. Все великие народы проходят через мессианское сознание. Это совпадает с периодами особенного духовного подъёма, когда судьбами истории данный народ призывается совершить что-либо великое и новое для мира.

Такое мессианское сознание было в Германии в начале XIX века. А ныне мы присутствуем при конце германского мессианизма, при полном исчерпании его духовных сил. В христианской истории нет одного избранного народа Божьего, но разные народы в разное время избираются для великой миссии, для откровений духа. В России давно уже нарождалось пророческое чувствование того, что настанет час истории, когда она будет призвана для великих откровений духа, когда центр мировой духовной жизни будет в ней. Это не еврейский мессианизм. Такое пророческое чувствование не исключает великого избрания и предназначения других народов; оно есть лишь продолжение и восполнение дел, сотворенных всеми народами христианского мира. Это русское мессианское сознание было замутнено, пленено языческой национальной стихией и искажено пережитками сознания юдаистического. Русское сознание должно очиститься и освободиться от этого языческого и юдаистического плена. А это значит, что русская мысль и русская жизнь должны быть радикально освобождены от мертвенных и мертвящих сторон славянофильства, не только официального, но и народного. В славянофильстве была своя правда, которую всегда хорошо было противопоставлять западничеству. Она сохранится. Но иного было фальши и лжи, много рабства у материального быта, много «возвышающих обманов» и идеализаций, задерживающих жизнь духа.

Россия  не может определять  себя, как Восток,  и  противополагать себя Западу.  Россия   должна   сознавать   себя   и   Западом,  Востоко-Западом, соединителем  двух  миров,  а  не  разделителем. Владимир  Соловьев  духовно покончил  со   старым   славянофильством,  с  его   ложным  национализмом  и исключительным  восточничеством.  И после  дела Вл.  Соловьева  христианский универсализм должен  считаться  окончательно утвержденным в сознании. Всякий партикуляризм по существу не христианской природы. Исключительное господство восточной стихии  в  России всегда было  рабством у женственного  природного начала и кончалось  царством  хаоса,  то  реакционного,  то  революционного.

Россия, как  самоутверждающийся Восток, Россия национально  самодовольная  и исключительная    —    означает    нераскрытость,    невыявленность   начала мужественного, человеческого и личного рабства у начала природно-стихийного, национально  родового,  традиционно-бытового.  В  сознании  религиозном  это означает абсолютизацию  и обожествление  телесно-относительного,  довольство животной теплотой  национальной  плоти. В этом —  вечный соблазн  и  великая опасность  России.  Женственность  славян  делает   их  мистически  чуткими, способными прислушиваться к внутренним голосам. Но исключительное господство женственной стихии мешает им выполнить  свое призвание в  мире. Для русского мессианизма нужен мужественный дух, — без него опять и опять будет  провал в эту  пленительную  и затягивающую первородную стихию русской земли,  которая ждет своего просветления и  оформления. Но  конец славянофильства есть также конец и западничества, конец  самого противоположения Востока и Запада.  И в западничестве был партикуляризм  и провинциализм, не  было вселенского духа. Западничество  означало  какое-то  нездоровое  и немужественное отношение  к Западу, какую-то несвободу и бессилие почувствовать себя действенной силой и для самого Запада. Русское самосознание не может быть ни славянофильским, ни западническим,  так как  обе  эти формы означают  несовершеннолетие русского народа, его незрелость  для  жизни мировой, для  мировой роли.

На  Западе не может быть западничества, там невозможна эта мечта о Западе, как о  каком-то высшем состоянии. Высшее состояние не есть Запад,  как не есть и Восток; оно не  географично  и  материально ничем не  ограничено.  Мировая война  должна преодолеть существование России, как  исключительного Востока, и Европы, как исключительного  Запада. Человечество  выйдет  из  этих  ограничений. Россия выйдет  в  мировую  жизнь   определяющей  силой.  Но   мировая  роль  России предполагает  пробуждение  в ней  творческой  активности человека, выход  из состояния пассивности и растворенности. Уже в Достоевском,  вечно двоящемся, есть  пророчество  об  откровении  человека,  об исключительном  по  остроте антропологическом   сознании.   Истинный  русский   мессианизм  предполагает освобождение религиозной жизни, жизни духа от исключительной закрепощенности у   начал   национальных  и  государственных,  от  всякой   прикованности  к материальному  быту. Россия  должна  пройти  через  религиозную  эмансипацию личности.   Русский   мессианизм   опирается   прежде   всего   на   русское странничество, скитальчество и искание, на русскую мятежность и неутолимость духа,  на Россию пророческую, на русских  — града  своего не  имеющих, града грядущего  взыскующих.  Русский  мессианизм  не может быть связан с  Россией бытовой, инертно-косной, Россией,  отяжелевшей в своей национальной плоти, с Россией, охраняющей обрядоверие, с русскими — довольными свои градом, градом языческим, и страшащимся града грядущего.

Все своеобразие славянской и русской мистики — в искании града Божьего, града грядущего, в ожидании сошествия на землю Небесного Иерусалима, в жажде всеобщего спасения и всеобщего  блага, в апокалиптической настроенности. Эти апокалиптические,  пророческие  ожидания  находятся  в  противоречии  с  тем чувством, что русские уже град свой имеют и что град этот — «святая Русь». А на  этом бытовом  и  удовлетворенном  чувстве  основывалось  в  значительной степени     славянофильство     и     основывается    вся     наша    правая религиозно-национальная идеология. Религия священства, — охранения того, что есть,  сталкивается  в  духе  России  с  религией  пророчества, —  взыскания грядущей правды. Здесь одно из коренных противоречий  России.

И  если  можно многое  привести  в  защиту  того  тезиса, что  Россия  —  страна  охранения религиозной святыни по  преимуществу и  в этом ее религиозная миссия, то  не меньше можно  привести в защиту того антитезиса, что Россия  по преимуществу страна  религиозного алкания, духовной  жажды,  пророческих  предчувствий  и ожиданий. В лице  Достоевского воплощена эта религиозная антиномия России. У него   два    лика:    один    обращен   к    охранению,    к   закрепощению национально-религиозного  быта,  выдаваемого  за  подлинное бытие,  —  образ духовной сытости, а другой  лик — пророческий, обращенный к граду грядущему, — образ  духовного голода. Противоречие и  противоборство духовной сытости и духовного голода — основное для  России, и  из него объяснимы  многие другие противоречия  России.   Духовная  сытость  дается  пассивной  отдачей   себя женственной национальной  стихии.  Это не  есть  еще насыщение  Божественной пищей,   это   все   еще   натуралистическое   насыщение.

Духовный  голод, неудовлетворенность   натуралистической   национальной   пищей,   есть  знак освобождения мужественного начала личности.  То  же противоречие, которое мы видим  в национальном  гении  Достоевского, видим мы  и  в  русской народной жизни,  в  которой всегда  видны  два  образа. Духовная  сытость,  охранение старого, бытовое  и внешне-обрядовое  понимание христианства  —  один  образ народной  религиозной  жизни.   Духовный  голод,  пророческие  предчувствия, мистическая  углубленность на  вершинах  православия в иных сторонах  нашего сектантства и раскола, в странничестве —  другой образ  народной религиозной жизни. Русская мистика, русский мессианизм связаны со вторым образом России, с ее духовным голодом и жаждой  божественной правды на земле, как и на небе. Апокалиптическая настроенность глубоко отличает русскую мистику  от  мистики германской, которая есть лишь погружение в глубину духа и которая никогда не была устремлением к Божьему  граду, к концу, к преображению мира. Но русская апокалиптическая  настроенность  имеет  сильный  уклон   к  пассивности,   к выжидательности, к женственности. В этом сказывается характерная особенность русского  духа.  Пророчественная  русская душа  чувствует  себя  пронизанной мистическими токами.

В народной жизни это принимает форму ужаса от  ожидания антихриста. В последнее время эти подлинные народные религиозные переживания проникли  и  в  наши культурные  религиозно-философские течения,  но  уже  в отраженной  и  слишком стилизованной, искусственной  форме. Образовался даже эстетический  культ  религиозных  ужасов   и  страхов,  как  верный  признак мистической настроенности.  И в этом опять нет того мужественного, активного и  творящего духа, который  всего более нужен России  для выполнения мировой задачи,  к  которой  она  призвана. Россия  пророческая  должна  перейти  от ожидания  к  созиданию, от  жуткого  ужаса к  духовному дерзновению. Слишком ясно,  что  Россия  не  призвана  к  благополучию, к  телесному  и духовному благоустройству,  к закреплению старой плоти  мира.  В ней нет дара создания средней  культуры, и  этим  она  действительно глубоко  отличается от  стран Запада, отличается не только по отсталости своей, а по духу своему.

Здесь  тайна  русского   духа.  Дух  этот  устремлен   к  последнему  и окончательному, к абсолютному во всем; к абсолютной свободе  и к  абсолютной любви. Но в природно-историческом процессе царит относительное  и среднее. И потому русская жажда абсолютной свободы на практике слишком часто приводит к рабству  в  относительном и  среднем  и русская жажда абсолютной  любви —  к вражде  и  ненависти.*)  Для  русских характерно какое-то  бессилие,  какая-то бездарность  во   всем   относительном  и  среднем.  А  история  культуры  и общественности  вся ведь в среднем  и относительном; она не  абсолютна  и не конечна.  Так как  царство  Божие есть царство абсолютного и  конечного,  то русские легко  отдают все относительное и среднее во власть царства дьявола.

Черта эта очень национально-русская. Добыть себе  относительную общественную свободу  русским  трудно не  потому  только,  что  в  русской  природе  есть пассивность и подавленность, но и  потому, что русский дух жаждет абсолютной Божественной  свободы.  Поэтому  же  трудно русским создавать  относительную культуру, которая всегда  есть дело предпоследнее,  а  не последнее. Русские постоянно находятся  в рабстве в среднем и в относительном и оправдывают это тем, что  в  окончательном  и  абсолютном  они свободны. Тут  скрыт один  из глубочайших  мотивов славянофильства. Славянофилы  хотели оставить  русскому народу  свободу  религиозной  совести,  свободу думы,  свободу  духа, а  всю остальную жизнь отдать во  власть  силы,  неограниченно  управляющей русским народом.   Достоевский  в  легенде   о  «Великом  Инквизиторе»  провозгласил неслыханную свободу  духа,  абсолютную  религиозную  свободу  во  Христе.  И Достоевский  же  готов  был  не  только  покорно  мириться,  но  и  защищать общественное рабство. По-иному, но  та же русская черта сказалась и у  наших революционеров-максималистов,  требующих абсолютного во всякой относительной общественности  и не  способных создать свободной  общественности.  Тут мы с новой  стороны подходим к  основным  противоречиям  России.

Это все  та  же разобщенность  мужественного и женственного начала в недрах русской стихии и русского  духа.  Русский  дух,   устремленный  к  абсолютному  во  всем,  не овладевает мужественно сферой относительного и  серединного, он  отдается во власть внешних сил.  Так в  серединной культуре он всегда  готов отдаться во власть   германизма,   германской   философии   и   науки.   То   же   и   в государственности, по существу серединной и относительной. Русский дух хочет священного государства в абсолютном и готов мириться с звериным государством в относительном. Он хочет святости в жизни абсолютной, и только святость его пленяет,  и он же готов мириться с грязью  и низостью в жизни относительной. Поэтому святая  Русь имела  всегда  обратной  своей стороной  Русь звериную.

Россия как  бы всегда хотела  лишь  ангельского  и  зверского и недостаточно раскрывала в себе человеческое. Ангельская святость и зверская низость — вот вечные колебания русского  народа, неведомые более средним западным народам. Русский  человек  упоен святостью, и он же упоен грехом, низостью. Смиренная греховность, не  дерзающая  слишком подыматься,  так характерна  для русской религиозности.   В  этом  чувствуется  упоение   от   погружения  в   теплую национальную  плоть, в низинную  земляную  стихию. Так  и  само  пророческое мессианское  в русском  духе,  его  жажда  абсолютного,  жажда преображения, оборачивается  какой-то   порабощенностью.  Я  пытался  характеризовать  все противоречия  России и свести их  к единству.  Это  путь  к  самосознанию, к осознанию того, что нужно России для раскрытия ее великих духовных потенций, для осуществления ее мировых задач.

Как человек должен относиться к земле  своей, русский человек к русской земле?  Вот наша проблема. Образ родной земли не  есть только  образ матери, это  также —  образ невесты и  жены,  которую  человек  оплодотворяет  своим логосом,  своим  мужественным  светоносным  и  оформляющим началом, и  образ дитяти. Прежде всего  человек должен  любить свою землю, любить  во  всех ее противоречиях, с ее грехами и недостатками.  Без любви к своей земле человек бессилен  что-нибудь сотворить,  бессилен овладеть  землей. Без стихии земли мужественный дух  бессилен.  Но  любовь человека  к земле  не  есть  рабство человека у  земли, не  есть пассивное  в  нее  погружение и растворение в ее стихии. Любовь человека  к  земле  должна  быть  мужественной.  Мужественная любовь есть выход из натуралистической зависимости, из родовой погруженности в стихийный  первородный коллективизм. В России все еще слишком господствует не  только натуральное  хозяйство в ее материальной жизни,  но и натуральное хозяйство в ее духовной жизни. Из этого  периода  натурального  хозяйства  в муках выходит  русский  народ, и  процесс этот болезнен и мучителен. Русское отщепенство   и   скитальчество   связано   с  этим  отрыванием  от  родовой натуралистической зависимости, принятой за высшее  состояние. Отрыв этот  не есть  отрыв от родной  земли.

И  русские  отщепенцы  и  скитальцы  остаются русскими,  характерно   национальными.   Наша   любовь   к  русской   земле, многострадальной  и  жертвенной,  превышает все эпохи,  все  отношения и все идеологические построения.  Душа России —  не  буржуазная  душа,  — душа, не склоняющаяся  перед золотым тельцом, и уже  за  одно  это  можно  любить  ее бесконечно. Россия дорога и любима в самых своих чудовищных противоречиях, в загадочной совей  антиномичности, в своей таинственной стихийности.  Это все почувствовали, когда началась война.

Но   русская  стихия  требует  оформляющего  и  светоносящего   логоса. Недостаток мужественного характера и того закала личности, который на Западе вырабатывался  рыцарством,  — самый  опасный недостаток русских,  и русского народа и русской интеллигенции. Сама любовь русского человека к родной земле принимала форму, препятствующую развитию  мужественного личного духа. Во имя этой любви, во  имя припадания к  лону матери отвергалось в России рыцарское начало.  Русский дух был окутан  плотным  покровом  национальной материи, он тонул в  теплой  и  влажной  плоти.  Русская душевность, столь  хорошо  всем известная, связана с этой теплотой  и влажностью;  в ней  много еще  плоти и недостаточно духа. Но плоть и кровь не  наследуют вечности, и  вечной  может быть  лишь  Россия   духа.

Россия  духа  может  быть  раскрыта  лишь  путем мужественной жертвы жизнью в  животной  теплоте  коллективной родовой плоти. Тайна  России  может  быть  разгадана лишь освобождением ее  от  искажающего рабства у темных стихий. В очистительном огне мирового пожара многое сгорит, истлеют  ветхие материальные одежды  мира  и  человека.  И тогда возрождение России к новой  жизни  может быть связано лишь с мужественными, активными  и творящими путями духа, с  раскрытием Христа внутри человека и народа, а не с натуралистической  родовой стихией,  вечно  влекущей  и порабощающей. Это  — победа  огня  духа  над  влагой  и теплом  душевной  плоти. В России в  силу религиозного ее характера, всегда  устремленного к абсолютному и  конечному, человеческое   начало  не  может  раскрыться   в  форме  гуманизма,  т.   е. безрелигиозно.  И на Западе гуманизм исчерпал, изжил себя, пришел к кризису, из которого  мучительно  ищет  западное  человечество  выхода.  Повторять  с запозданием западный  гуманизм Россия не может. В России откровение человека может  быть лишь религиозным откровением, лишь раскрытием  внутреннего, а не внешнего человека, Христа внутри. Таков абсолютный дух России, в котором все должно идти от  внутреннего, а не внешнего.

Таково призвание  славянства.  В него можно только  верить, его доказать нельзя.  Русский  народ нужно  более всего  призывать  к религиозной  мужественности не  на войне только,  но и в жизни  мирной,  где он должен быть  господином  своей земли.  Мужественность русского народа не  будет  отвлеченной,  оторванной от женственности,  как у германцев. Есть тайна особенной судьбы в  том, что Россия  с ее аскетической душой должна быть великой и могущественной. Не слабой и маленькой, а сильной и большой победит она соблазн царства этого мира. Лишь жертвенность большого и сильного,  лишь свободное его уничтожение в этом мире спасает и искупляет. Русское  национальное  самосознание  должно  полностью  вместить  в себя эту антиномию:   русский   народ  по   духу  своему   и   по  призванию   своему сверхгосударственный  и  сверхнациональный  народ, по  идее своей не любящий «мира»  и  того, что  в  «мире», но ему  дано могущественнейшее национальное государство для того, чтобы жертва его и отречение  были вольными,  были  от силы, а не от бессилия.  Но антиномия русского бытия  должна быть перенесена внутрь  русской души, которая  станет мужественно-жертвенной,  в себе  самой изживающей  таинственную свою  судьбу. Раскрытие мужественного духа в России не может быть прививкой к ней серединной западной культуры. Русская культура может быть лишь конечной, лишь  выходом  за грани культуры. Мужественный дух потенциально  заключен  в России  пророческой,  в  русском  странничестве  и русском  искании правды.  И внутренно он соединится с женственностью русской земли.

 

Нет комментариев

Добавьте комментарий первым.

Оставить Комментарий